Карамельный чай
Ольга АЛЕКСАНДРОВА
– Именно поэтому, – со вздохом ответил Шляпник. – Ведь ты знаешь, что пять часов – время чая.
(«Алиса в Стране чудес»)
На Востоке очень любят чай, ему придают порой какой-то таинственный смысл. Особых церемоний, роднивших его с Японией или, скажем, с Китаем, нет, но всё же это тоже традиция. Расстилать ковровую кошму, усаживаться на деревянный топчан, поджимать под себя ноги и, обхватив фарфоровую пиалу двумя руками, смаковать чай. От которого кверху струится пар с примесями пустынной колючки, зелёной мяты и ароматной зизифоры. В простонародье её ещё называют «зизифора-пахучка», о целебных свойствах зизифоры знал даже сам Гиппократ. Многие творили травяные смеси сродни ароматическим парфюмерам, добавляя нотки джамбула или чабера, кислинки шиповника или горечи душистого перца. Но зачастую всё же в повседневности употребляли самый обычный зелёный и чёрный чай, по-местному, «гёк» или «гара», которые мы – дети – нарекли «чук» и «гек». Кофе, конечно, тоже варили, и причём, как и на всём Ближнем Востоке, ценился больше именно сорт робуста, чем арабика. По одной простой причине – этот вид кофейного напитка переносился в жару легче и быстрее восполнял недостаток влаги. Но всё же чай – это состояние души. Это привычка и даже магический ритуал.
А ещё чай любят оттого, что в процессе чаепития, особенно когда рядом кто-то из взрослых, непременно начинают рассказывать старинные истории, древние предания и леденящие мифы. Чаще всего любые разговоры начинались именно так: «А знаешь ли ты?» Многие сказания сопряжены с возникновением того или иного яства. А так как почти все дети ещё те лакомки, то истории и легенды передавались из поколения в поколение, обрастали новыми витиеватыми поворотами и запускали наши детские фантазии по лабиринту сказок.
Машкичири и тарелки, унесённые в горы
Мне всегда нравилось наблюдать за процессом выпечки. Мы собирались возле тёти Нади, самой старой женщины в нашем селении. Она была похожа на Бабу Ёжку, с таким же крючковатым носом, костлявыми руками и пепельными косами, заправленными под чаргад – косынку, которую обычно шили на подкладке, по краю обвивали бахромой, украшали аппликациями из бархата или шёлка. Надевалась она таким образом, что на виду оставались только глаза. Вот они-то и выдавали тёть Надю.
– Никакая она не Баба Ёжка! Вона какие у ней добрые глаза. – Я усаживалась близко-близко к пожилой женщине. И, пуская слюни в предвкушении созерцания процесса приготовления тандырного чуда, замирала.
Рядом с тандыром на углях уже кипит казанок с машкичири, в центре топчана на белоснежной сервировочной скатерти-дастархане разложены сладости: коржики-кульче, фисташковая халва, пшеничные пешме и «зелёные» кутабы, которые вкуснее всего макать в кисленькую сюзьму. Мы, естественно, расхватав вкусности, воротим носы от каши. «Что ж мы, дураки, что ли?!» Мы ждём горячие яглы-лепёшки, которые тётя Надя всё ещё надеется впихнуть в нас вместе с кашей. Кстати говоря, «машкичири» буквально и переводится как «каша с машем», а мы её прозвали «Машкина кашка».
Вот тётя Надя берёт в руки скатанный на воде и муке большой белый шар и разделяет его на несколько маленьких, одинаковых по размеру кружочков. Из каждого лепит плоскую лепёшку, макает свои огрубевшие пальцы в кясе с подсолнечным маслом и смазывает ею лепёшку с одной стороны. Потом подходит к тандыру и второй, непромасленной, стороной прилепляет лепёшку к стенке тандыра, ближе к верху. Так она повторяет свои процедуры, пока каждый шарик не превратится в промасленную лепёшку и не прилепится к глиняной печи.
Мы наблюдаем, сидя на топчане рядом, и уплетаем сладости. Запах стоит неистовый. Запах детства. Запах неизменно связан с воспоминаниями. И сильнее всего те, что имеют эмоциональный окрас.
Тётя Надя всегда очень разговорчивая, мы окружаем её, иногда перебиваем рассказ и просим, чтобы она дала прилепить.
– Можно я? Я справлюсь, – теребя её за подол платья, мы вырываем себе очерёдность.
– Соблюдать свою очередь важнее всего, – произносит она и, поглядывая на нас, продолжает: – Все любят сладости, но никто не задумывается о полезности. А знаете ли вы, какую пользу имеет самая обычная халва?
– Вкусняшка бывает из семечек подсолнечника, бывает из орехов, арахиса, – мы выкрикиваем, кто что вспомнит. – А ещё из мака, бывает с фисташками или…
– Бывает, что вы меня не слушаете. А я между тем спрашиваю о полезности. Вот полезности халвы, они только в сладости. А полезность каши – в силе храбрости.
Мы замолкаем и навостряем наши любопытные рецепторы, поглядывая друг на друга. Тётя Надя же продолжает:
– Если я предложу выбрать между халвой и машкичири, то понятно, что вы выберете. Так поступали все дети, кому на тарелку опускалась ложка из казанка. Никто не просил добавки, лишь до одного случая. На наш аул снова налетел «афганец», и мы привычно с детьми укрылись под навесом на топчане. Все были заняты едой, но так как кашу особо никто не любил, то просили «пол-ложечки», как бы я ни уговаривала, упрямцы воротили носы. Маленькие ручонки, отправляя ложку за ложкой в рот, держали одной рукой пластиковую тарелку, а второй пытались уцепиться за бортик топчана. Но ураган был такой сильнющий, что вырывал из рук тарелки, и они уносились в горы. Быстрее всего ветер расправлялся с теми, кто просил себе «только капелюшечку». Некоторые хватались обеими ручонками, но соревноваться с ветром было бесполезно, и тогда тщедушные тельца в обнимку с тарелкой поднимались и крутились вокруг топчана. Некоторых поднимало вихрем высоко в небо.
Мы, не сговариваясь, наперебой подставляя свои тарелки, тут же подскакивали к ней:
– Мне полную «кашки-Машки».
– И мне до краёв.
Тётя Надя черпала ложку за ложкой, пополняя детские тарелки, пока половник уже не скрежетал по пустому донцу казанка. А мы, поглядывая на жаровню, похожую на большущий толстенький кувшин, уплетали машкичири. Облизывали ложки и гордо смотрели друг на друга, соревнуясь в храбрости. «Ясно дело, наши-то наполненные до голубой каёмочки тарелочки никакой вихрь не унесёт». Мне, конечно, не было видно, но я точно знала, что она улыбается там, под своей чаргад-косынкой. Глаза снова её выдавали.
Хлопок и льняные мешочки
Я сожалею, что не имела возможности и желания записывать за тёть Надей. Такого количества историй, которые она нам передавала, хватило бы на несколько «Тысяча и одна ночь». Кстати говоря, сама не умеючи писать, она наставляла нас.
– Иметь выдержку – это не только аккуратно выводить крючки и палочки, это знать, какие из них подходят, а какие нет.
Раньше все дети вместе со взрослыми ездили на поля, и мы тоже. Это считалось таким этапом взросления. Нам всем выдавались льняные мешочки, в которые мы должны были собирать белые комочки с веточек хлопка. Хлопок не имел веса, но имел весомую значимость. Мы, дети, мало что смыслили в важности тогда. Для нас важными были такие полярные понятия, как, например, успев сделать уроки, бежать на улицу или поделиться парой ложек своей порции пресной машкичири с другом. Чтоб его не унесло «афганцем» в горы. Причём это всегда делалось не по просьбе друга. Так же как и умение увиливать со сбора хлопка, самого скучного занятия, по мнению нас, детей.
На поля ездили обычно без стариков, но зато старикам после наших возвращений приходилось долго перебирать наши мешочки, оставляя пригодные комочки «белого золота», и убирать всякий сор.
Выезд на поля приходился на осенние школьные каникулы, и мы, конечно, очень торопились и старались быстрее отвязаться от этой нудной работы и заняться нашими делами. Более важными. Работа эта требовала не только физической выносливости – целый день ходить по полям в позе «зю», – но и недюжинной ловкости рук, чтобы кропотливо вытаскивать хлопок из коробочек. На нас надевались специальные фартуки и перчатки, чтобы защитить руки.
Мы хитрили и обрывали хлопок вместе с коробочками, так получалось, что мы не только прибавляли весу, но и убыстряли процесс.
– Подумаешь! Какая разница, в коробочке или без неё? – наивно удивляясь, мы отбивались от ворчания тёти Нади, которая ругала нас за неаккуратность, когда все наши мешочки были разложены перед ней и она начинала перебирать веточки, коробочки и мусор.
– Разница никакая. Так же думали те дети, которые тянулись за кувшином с белым содержимым и морщились, едва наливали и отпивали глоток из своих стаканов.
Мы уже не так сильно веселились и с любопытством ожидали продолжения новой истории.
– К обеду приготавливались два кувшина: с чалом и с бозо. Оба кувшина были похожи, оба напитка тоже – светлые по цвету. «И оба по вкусу, наверное, тоже», – так думали такие же задаваки, как вы. Только чал готовят из парного молока верблюдицы, в которое добавляется специальная закваска или остаток чала с предыдущего дня, процеженный через марлю. Кстати говоря, вот для этого и шьётся лёгкая и прозрачная хлопковая ткань. А прежде собирается чистый хлопок. По итогу после выжимок получается кисловатый слабогазированный напиток, прекрасно утоляющий жажду. А боза – более густой и сильно сладковатый на вкус напиток. Но самое важное отличие – это лёгкий хмельной привкус. Так как готовится боза методом брожения из кукурузной или овсяной муки. Вот тот, кто считал, что никакой разницы нет, и хватался за кувшин, потом скукоживался, как изюм. Но знаете ли вы, почему чал – это напиток богатырской силы?
– Потому что тот, кто его пьёт, становится здоровым, как богатырь, – отзывался кто-то из нас.
– Да, но почему он стал эликсиром бодрости, здоровья и долголетия, знали только наши аксакалы. И ходила эта легенда долго, пока не появились первые лечебницы. В наше время многие болезни лечили заговорами или целебными травами. Была, правда, такая напасть, которая в один год сразила дюжину крепких детей, – удушающий кашель, слабость и потливость. Ни отвары чабреца, ни корень солодки, ни цветки клевера, ни даже заваренный на молоке укроп не помогали. И тогда детей сажали на самую крепкую лошадь, привязывали к её бокам глиняные кувшины с чалом и в сопровождении одного взрослого вывозили в пустыню. Во время поездки детям ничего не давали ни есть, ни пить, ну только кроме чала. Так вот, по возвращении дети были сильно измождёнными и сухонькими, как вот эти ваши веточки хлопка, но практически уже не кашляли.
Вкусовые привычки, говорят, прививаются с молоком матери. Вот и я, как в детстве, могу носиться по двору, но придя домой, выпить кумыс или чал и съесть добрую половинку чорека. Предварительно втянув в себя обжигающий запах хлеба.
Амбра и «каспийский» дракон
Запахи – ещё одна неотъемлемая часть культуры у каждого народа. Запахи – это индивидуальное восприятие человека, основой которого является физическое и душевное состояние. Оно не имеет под собой никакой логики. К примеру, продукт, получаемый из фрукта зелёного цвета, носит жёлтый или его цветовой производный оттенок, а принимает название «белое вино».
– Забавно, правда?! – отделяя спелые ягоды «дамского пальчика» от кисти, прищурится тёть Надя из-под своей чаргад-косынки на нас, рассевшихся возле неё. – И в чём тут логика, спросите вы? А секрет в кожице винограда – именно отсутствие кожицы объясняет светлый оттенок – сок мякоти ягод подавляющего большинства сортов винограда почти бесцветен.
– А почему всё имеет запах? – обычно самые любопытные задают самые интересные вопросы.
– Ну представьте себе картину: вы находитесь в комнате, в то время как на кухне пекутся ваши любимые баурсаки. Разве имеет значение, с какой стороны комнаты прибывает к вам этот запах? Верно, не имеет. Вы всё равно его уловите, так как сработает физическое соприкосновение молекул вещества, идущего от пирожков, с вашими органами чувств. Вы их уловите по привычке. По памяти. И то, откуда прибыли эти молекулы, неважно.
Для нас уже было даже неважно, о чём говорила тёть Надя, тем более все эти молекулы казались какими-то невиданными зверушками в отличие от аппетитных сладких пышечек, которые так и тянет поскорее запихнуть в рот. Каждый из нас сразу представил себе эти нежные воздушные мякиши, ни одна семья не обходилась без них. Припаренное на кефире с дрожжами тесто быстро подходило, и процесс обжарки баурсаков в казанке шёл играючи, пока мы бегали и хватали сочные вкусняшки прямо с пылу-жару. За уши не оттащишь! Готовые баурсаки подавали вместе с колючковым мёдом, кизиловым вареньем или вкусной-превкусной сгущёнкой. Лучшим напитком к такому десерту был, конечно же, свежезаваренный зелёный или чёрный чай.
Кроме нас, детей, на запахи тёть-Надиной стряпни всегда прибивались дворовые кошки и алабаи, приползали лопоухие ежи, но больше всего было насекомых. Насекомые сильнее всех ориентируются на запахи. Может быть, потому что запах вообще имеет «животную» составляющую. К примеру, вот амбра – одни называют её волшебным веществом, другие – мощным афродизиаком. Это вещество высоко ценится в парфюмерии и является фиксатором запаха. Хотя на протяжении многих десятилетий учёным так и не удалось установить, является ли амбра продуктом нормальной жизнедеятельности или результатом патологии. В XII веке в письменах из Каспия говорилось, что амброй называли высушенные слёзы дракона. И нам с детства хорошо знакома история о «каспийском драконе».
По легенде, высоко в горах Копетдага жила семья пастуха, а в деревне у подножья гор – семья дайханина. Дайханин был очень трудолюбивым и целыми днями занимался посевами, чистил арыки, которые подавали воду к его полям, и собирал всегда большой урожай. Ни в чём не знал нужды.
Однажды он увидел в своём арыке яблоко, поднял его и надкусил, и тут же сразу призадумался: «А вдруг это чужое яблоко?» Тогда он решил подняться на гору повыше и узнать, чьё яблоко хотел съесть.
Вот он поднялся на пару склонов и встретил старца: «Скажи, ага, не твоё ли яблоко я хотел съесть?» – «Нет, – ответил ему мужчина, – да у меня и деревьев-то нет, поднимись к ущелью повыше, это, наверное, моего старшего брата». Поднялся дайханин и увидел мужчину в окружении деревьев, сразу понял, что это из его сада яблоко, и просил: «Прости меня, ага, я намеревался съесть твоё яблоко». – «Нет, простить не могу, – нахмурился старец и продолжил: – Но ты можешь забрать в жёны мою дочь, слепую, немую, без рук и без ног». Не раздумывая, согласился добрый дайханин, зашёл в жилище и увидел там прекрасную девушку. «Снова не своё хочу присвоить», – подумалось ему, и он хотел уже было выйти. Но услышал голос хозяина сзади. «Ну что ж ты? Забирай дочь мою». – «Ага-джан, но ты ведь сказал, что она слепая, немая… а у этой и руки, и ноги есть». – «Да, всё так и не так… – вздохнул старец и продолжил: – Она слепая, потому что ничего, кроме своих книг, не видит. Немая, потому что беседует только с этими своими книжками. Без рук, потому что они заняты всегда книжками, и без ног, потому что целыми днями сидит, уткнувшись в эти свои книжки, и никуда не ходит». Обрадовался юноша и забрал жену.
А когда вернулся, то его старший брат позавидовал и попросил себе прекрасную девушку. Не мог младший брат спорить со старшим братом. С горя молодой дайханин превратился в дракона и улетел высоко в горы. А каждый раз, когда спускался, пролетая над деревушкой, то плакал и слёзы свои ронял в Каспий. Слёзы в воде превращались в кристаллы с запахом амбры. А в высушенном виде имели ещё и желтоватый оттенок. По форме сильно походили на кусочки кристаллизованного сахара. Может быть, поэтому, когда взрослые пили чай, то невольно вспоминали эту легенду.
Чай всегда пили в чистом виде. С кусочками кристаллизованного сахара – навата, только вприкуску. Нам же, детям, позволялось иногда разбавлять дубильную горечь чем-нибудь сладеньким. Я очень любила добавлять в свой чай карамельный сироп. Впоследствии чайная привычка стала нашей фирменной традицией. Мы заполняли термосы горячим питьём и отправлялись на наши «археологические» раскопки по кяризам.
Кяризы – это галерея подземных каналов, которые объединялись между собой и выводились к резервуару. В древности такую систему вертикальных колодцев использовали для ирригации полей. Глубина некоторых штолен была несколько сотен метров, а диаметр отверстия – до одного метра. Как раз подходящий для нас. После мощного землетрясения, снёсшего почти весь город под фундамент, многие из этих кяризов тоже завалило песком. Но те, что остались, мы – юные археологи – приспособили себе под походы Индианы Джонса.
Индиана Джонс и последний кяризный поход
Нас было пятеро: двое мальчишек – Тимур и Славик, – две девчонки – Света и Лачина – и я. Мы готовились к каждому такому приключению и запасались не только термосами с чаем и карманными фонариками для каждого на случай, если придётся долго плутать по лабиринту, но и просили у тёти Нади верёвку, которая плелась из прочных конских хвостов. Верёвка эта имела ещё и сакральное значение, о котором мы тоже знали: конский волос отпугивал змей, а их в подземельных ущельях было предостаточно.
Как рассказывала нам тёть Надя, «изделия из конского волоса легки, крепки, быстро сохнут, мало преют. По прочности на разрыв конский волос почти не уступает стальной проволоке такого же диаметра».
В общем, мы были научены, что она прочнее и точно выдержит даже нас всех, если придётся. Но в этот раз всё пошло сразу не по плану. Мы забыли верёвку, вернее, это Лачина, которая всегда была Машей-растеряшей. Обнаружился факт только возле кяриза. Возвращаться никто не хотел. Мальчишки предложили спускаться самостоятельно. Так мы и поступили, держась друг за друга, благо и вес наш позволял, и глубина этого небольшого кяриза подходила.
Это был не первый поход, и мы хорошо знали местность. Но всё же двигались, ступая ступня в ступню. Фонарики использовали не все, держали включёнными только тот, кто стоял первым, обычно это Тимур, и тот, кто замыкал наш отряд, это Славик. Я шла сразу за Тимуром, после меня девчонки. Мы болтали и вспоминали рассказы тёти Нади, конечно, те, что связаны с какими-нибудь вкусностями. А мальчишки, чтобы пугать нас, и без того озирающихся, стращали легендами о ползающих огромных скорпионах и духах старых ведьм. Поэтому от каждого шороха и скрежета камней под ногами мы буквально подскакивали. Нужно сказать, что мы ходили всегда только по пяти известным нам несильно глубоким кяризам, соединённым между собой. И примерно ориентировались, где какой заканчивается и где можно подняться. Подниматься предполагали так же, как и спускались, то есть вскарабкавшись друг на дружку и дотянувшись до верха. Кроме того, кяризные огрубевшие стенки сами собой были похожи на лесенки, со всевозможными выемками и уступами.
Не останавливаясь и прикинув, что от одного выхода кяриза до другого нам нужно пройти минут за 30, мы бодро шагали и болтали.
Приглушённый звук возник внезапно. Сначала нам показалось, что будто кто-то ползёт. Тем более что эти двое друзей, хохоча и поддразнивая нас, шипели, как змеи, и кричали:
– Смотри-смотри, вон пялится прямо на тебя сколопендра. У-у-у-у-у, какая она большая.
– А-а-а-а-ай, – шарахалась от стен перепуганная Светка и пинала Славика ногой, будто бы лошадь.
Но звук нарастал, а свет, к которому мы шли, наоборот, становился приглушённее.
– Тише вы, – Тимур, которому было лучше нас всех и видно, и слышно, первым всё понял. – Назад!
Мы развернулись и побежали.
– Тут где-то был проход, – я вспомнила про штольню, которая протягивалась длиннее тоннелем, и потому мы обычно не ходили по ней.
– Скоро, – крикнул Славик, – вон она, быстрее! Сюда!
Ребята успели нырнуть в боковой канал, меня же буквально втащили за руку. Что стало с Тимуром, мы осознали уже после того, как отряхнулись от песка. Мы ведь даже не заметили, как он утонул в нахлынувшем песчаном потоке… как и мой фонарь.
Воспоминания не выбирают моменты, когда им появиться. У меня перед глазами модель, о которой нам рассказывали на уроке познавательной физики. Вот когда память играет в «песчаные кучи». Учёные создали компьютерную модель песка, на которую падают песчинки, по мере того как куча растёт, она становится нестабильной. И доходит до такого момента, когда одна упавшая песчинка оказывается последней. Хуже всего то, что мы не знаем, когда и какая песчинка будет этой критической крупицей. А самая худшая вещь, когда ты понимаешь: это не конец.
– Ну всё, – Славик сообразил, что такая песчаная куча может снова вырасти неожиданно. – Нужно выдвигаться. Идёте? Давайте за мной.
Светка подняла захлёбывающуюся в слезах Лачину, и они пошли за Славиком, я встала замыкающей. Хмурясь и закусив губы, я молилась: «Только бы выбраться. Я обещаю никогда больше не бояться никаких ползучих тварей, только бы выбраться!»
Мы предположили, что этот колодец по времени составит около часа ходьбы. Порядком измождённые от беготни, все испытывали жажду. Но вернуться нужно было дотемна.
– Пьём на ходу. Аккуратно, маленькими глотками, – отдавал распоряжения наш командир.
– Ни черта я так не напьюсь, – Лачина, как обычно, вечно капризничая, прислонилась к стенке колодца.
Её внезапный дикий крик эхом разлетелся по пещере. Брошенный от наших фонарей дрожащий свет выловил из темноты тонкую верёвку. Нам не нужно было долго пояснять. Славик запустил фонарём по стене, но изворотливая гадина, сделав своё чёрное дело, ушла в расщелину.
Мы со Славиком резко подхватили оседающую подружку, и он посмотрел на Светку:
– Держите Лачину, а я встану первым.
– Вот ещё, что я, трусиха, по-твоему? – новый командир осветила своим фонарём уходящий вперёд путь.
Мы всё ещё держались, хотя падали от усталости. Говорят, что ужас закаляет. Наверное, так оно и было с нами. Странно, но чудищ уже не опасались. Хотя по-прежнему озирались на стены. И представляли, что кто-то выползет, выпрыгнет или выхватит из темноты. Нас.
– Как она? – Светка обернулась.
– Дышит, – отозвалась я.
– Куда хоть её укусили?
– Не знаю. – Я, конечно, тоже волновалась за подругу. Но ещё больше меня волновало то, что мы теряем силы. – Я больше не могу. Может, на чуть-чуть остановимся? Всё равно нам ещё идти половину, наверное.
– Не думаю. Скорее всего, нет ещё даже и половины. Я вообще не уверена, что это верный тоннель, – Светка всматривалась вперёд.
– Чёрт, мой термос пустой. – Я закрутила с досадой крышку и посмотрела на Славика.
– Ладно, давайте остановимся. – Он прислонил уже почти бездыханную Лачину к стене и открутил крышку своего термоса. – И мой тоже.
Светка испуганно посмотрела на нас, подошла к Лачине и, взяв её за руку, согнулась, вздрагивая и всхлипывая. Мы опустились следом за ней. Вокруг холодные стены. Мрачно. Словно мы в чугунном казанке. Как маленькие рисинки, прижимались мы друг к другу.
Светка протянула нам свой термос.
– Последний.
Внезапно мы услышали новый шум. Но уже сверху. Будто кто-то ходит прямо над нами. Не сговариваясь и подняв головы кверху, мы стали звать.
– Помогите! Мы здесь! Здесь!
Мы кричали так очень долго, пока вконец не обессилели, просто молча сидели. И всё ещё слышали голоса. И всё ещё ждали и надеялись на помощь.
– Надо сохранить свет и воду. Двигаться дальше будем на ощупь. – Я вспомнила тёть Надю и её замечательный рассказ про скакуна, который изящно движется с султаном на голове. На жеребце сидит прекрасная девушка, у неё ковровая аяк-кап на поясе с книжкой внутри… Она улыбается. Ретивый конь щегольски гарцует по яблоневому саду. Его хвост развевается.
Последнее, что я увидела, прежде чем закрыть глаза, это сплетённую из конского хвоста верёвку.
Я уже представляла, как, выбравшись на поверхность, заварю чёрный чай и добавлю в него вкуснейший карамельный сироп.
Прошло много времени. Нет уже и кяризов. Да и увлечений таких тоже нет. Но каждый раз, когда расходится сильный ветер, наподобие «афганца», то со всех глубинных щелей и подземелий восстаёт тёмный дух. И вполне может быть, что аромат какой-то легенды всё ещё витает где-то здесь, в предгорьях Копетдага.
